Previous Entry Share Next Entry
ПЕРШОТРАВЕНСК
simon_chorni
Вы слыхали слово «Першотравенск?» я слыхал.

Из Першотравенска были сразу несколько моих одногруппников.  Борзый интеллектуальный молодняк из борзого неинтеллектуального города. Из-за их борзоты, интеллектуальности и першотравенскости  профессора называли нас звездным курсом. Время расставило всё по своим местам: один лежит на родном кладбище – мы привезли его туда из Крыма, где он сорвался со скалы в море; второй лежит на чужом кладбище – мы привезли его туда из онкологии, когда Господь сказал ему: «Теперь иди домой». Третий сидит в СИЗО. Четвертого выпустили прямо в зале суда, и он сидит в пабе анархистов. Есть еще пятый и шестой – они пытаются не спиться, дембельнувшись из АТО, сидя в гиблых селах, откуда их жены родом. Там есть электричество, и считается, что поэтому там можно жить.

Но тогда все они только приехали из Першотравенска. Электричками. С бутыльками помидоров и салом, засоленным бабушками. В клетчатых байковых рубашках и ботанских очках. В брюках, перешитых мамами.

Они были крепкие парни. Они выпивали литр, чтобы повеселеть.  Нет, я путаю всё в толще времени. Выпивала  Вероника. Литр, чтобы повеселеть. Нас, бледную домашнюю поросль, отпрысков ракетостроительной интеллигенции и педагогов, перепивали першотравенские звезды нашего звездного курса. А звезд перепивала Вероника. Когда звезды лежали под столом, она только начинала пьянеть. Она тоже была из Першотравенска. Но на три курса младше. Мы любили ее и брали на все пьянки. Отважная травинка, она отбивала нас от ментов и гопников – у нее был поразительно режущий, ультрачастотный крик, и тащила домой. Два моих сломанных ребра слева, напротив сердца – воспоминание о том, как она не дотащила меня и я сорвался с ее рук на заостренный кверху штакетник палисадника. До подъезда оставалось ровно три метра.

Она весила тридцать семь килограммов. Когда мы стояли в очереди к бочке с разливным вином, она подошла к весам и взвесилась. Это стоило одну гривну. Стакан крепленого из бочки – пять.

Она была девочка-колокольчик, тоненькая и полупрозрачная, с удивленным фарфорово-бледным личиком и розовым ротиком. У нее был отлично приталенный кожаный двубортный пиджак, примерно на третьеклассника, и ирокез, который она ставила пивом. Вероника была панк. Но не тот панк, который своим брошенным в угол кирзаком проламывает овощной ящик.  Она была панк весом 37 кг. В любую нефорскую  футболку «Гражданской Обороны» ее можно было бы закутать целиком, вынося из ванны. Если бы ее кто-нибудь вздумал выносить ее из ванны. Нам такое в голову не приходило: выносить ее из ванны, и всё такое. Не приходило в голову и спать с ней: всё равно, как спать с третьеклассником.  Естественно, нет. Для нас она скорее была чем-то типа фикуса, который Натали Портман тащит с собой  в «Леоне Киллере». Что-то такое слабое, беззащитное, достаточно прикольное, достаточно абсурдное для переноски, но ты таскаешься с ним, потому что любишь, но не как человека, а как Натали Портман любит фикус в «Лионе Киллере».

В день, когда она подавала документы в универ, её папа-хипан помог ей спуститься с балкона, чтобы она смогла добежать до утренней собаки в Днепр: ее  заперла мать, которая была не столько против поступления, сколько против миллионного города, где на каждом шагу натыкаешься на таких как мы. И она была во многом права.

Контрабандная Вероника села на собаку и приехала в Днепр. С того дня она ни разу не  приезжала в Першотравенск.

Она была отличной студенткой, и она была гениальна: ведь учиться ей приходилось в свободное время между вытиранием пьяных соплей и растаскиванием по койкам тел нас, таких тертых старшекурсников. Она могла написать за ночь курсовую. Она открывала деревянную солонку, всегда стоявшую на столе и всегда полную травы,  забивала косяк, выкуривала его на лестнице профилактория, примыкавшего к общаге, и за ночь писала курсак, сдавала, защищала, и сидела с пятеркой в кармане пока мы мычали с перепою и проваливали защиты: куда с такими вертолетами!

Её мать смирилась с Днепропетровском, только когда Вероника окончила универ: без академов, абортов, залетов, роддомов, РОВД и запойных гениальных операторов регионального телеканала.  В знак принятия неизбежного, этого ненавидимого ею битловского мужниного «Let it Be», ненеавидимого не потому что битловского, а потому что битлов любил муж, мать  купила ей квартиру прямо рядом с моим домом. Но я  думаю, что психику матери сломал красный диплом Вероники. Возможно, это стало для нее посланием самого Бога, что где-то есть лестница на небеса – тот самый stairway to the heaven о котором пели Лед Зеппелин, когда отец еще держался. Лед Зеппелин она ненавидела не менее пламенно чем битлов, как и  всё, что любил отец Вероники: она не была уверена, но возможно именно все они сломали ей жизнь и загубили молодость.

Вероника переехала в мамин подарок, и деревянная солонка переехала с ней. Теперь она стояла на кухне однушки-малосемейки на клеенке в клетку. Вероника остепенилась и стала жить семейно: её девушка весила 34 кг  и обладала томными мультяшными глазами сейлормун - воина в матроске. Она была не из Першотраветска. Она была из Тореза. Ей было 17. Её звали, конечно же, Марина. Вероника привезла ее из Лисьей Бухты в августе, после дипломирования. Папа Марины, главный криминалист Торезской уголовки, разыскивая ее, поднял на уши всех крымских ментов, в том числе и оперов Коктебельского отделения, которые всего за месяц до этого выудили из моря, привезли на катере  с постукивающим мотором и отдали нам завернутое в простыню с забавными медвежатами тело нашего первого мертвого – первой, но не последней мертвой першотравенской звезды звездного курса – теперь уже прошелестевшего в прошлое, в вечно предрассветные сумерки, студенчества.

Папа и опера нашли Марину на кухне у Вероники. Никому не сломали ноги или позвоночник только потому, что в доме не нашли никого с яйцами. Итог был более чем удивительный, но в  стиле Вероники: папа махнул рукой, сказал «Ебитесь здесь как хотите, только попробуй мне позвони», и отбыл в Торез – к жене, годовалой внучке и мужу Вероники, сидевшему на зоне неподалеку.

И Вероника с Мариной зажили, совет им да любовь: у нее тусовались обаятельные, как чорт, уголовники, старые лесбиянки с бритыми затылками или в медной серьге, йоги, мистики и беглые кришнаиды.

С тех пор прошло двадцать лет.

Марина испарилась с удачливым фальшивомонетчиком, мистики и кришнаиды скололись, морщинистые лесбиянки перестали восторгать. А Вероника не была бы Вероникой, если бы не стала работать в огромной фирме, набитой тупыми и агрессивными мудаками. Теперь она менеджер по закупкам.

Через мой двор она носит полные кульки из АТБ, или фляги с очищенной водой из ларька с очищенной водой. Ночами из окна подъезда, у которого я курю, мне видно, как она смотрит на плазме «Секс в Большом Городе» или «Доктора Хауза» - плазма прикручена на стене, противополжной ее окну.  У нее шестой айфон и ежедневник Brunnen с золотым обрезом.

Вероника не изменилась. Разве что ее ирокез пришел в соответствие с модой – стал намного шире и она не ставит уже его пивом. Ах да, и у нее появилась грудь. В остальном она осталась неизменной. Эдаким заповедным, нетронутым и болезненным воспоминанием о моей бездарно проебанной молодости. Я по-прежнему мог бы завернуть ее в свою футболку «Гражданской Обороны», вынося из ванной, но у меня нет этой футболки – она давно канула в Лету. Я купил ее в палатке на Арбате в тот вечер, когда я, только что победившая приемную комиссию удачливая абитура универа,  украв из магазина кассету «Секс Пистолз», пропив с панками все деньги и заблудившись в метро, опоздал на поезд и остался на Павелецком один - 17-летний, пьяный, без денег и документов, зато в футболке Гражданской обороны.

Тогда всё обошлось, и я вернулся в Днепр, и более того – моего отсуствия почти никто не заметил. Я носил эту футболку сперва как священное напоминание о земле мне обетованной – забитом нефорами Арбате, носил в комплекте с фенечками, значками, напульсниками и панковскими браслетами из открывалок от пивных банок.  Потом носил ее как парадную форму, потом - как повседневную форму, потом - как исподнее, потом мыл ею пол, пока от нее не осталось так и не тронутое тлением оскаленное лицо Егора Летова – ни феноменального качества силиконовая печать, ни ткань под ней  так и не сдалась течению времени.

Футболки нет, я давно не ношу никого из ванны – уже ни к чему и нелепо, а Веронику так и вовсе не носил никогда, никуда, ниоткуда. Мы даже ни разу не сидели голые в постели, сосредоточенно накачиваясь портвейном. И дело было не в груди, а в проклятом фикусе из «Леона Киллера». Иногда, прикуривая ночью от сигареты, я, подобно матери Вероники, ищу кого-нибудь, кто виноват в обрушении моей жизни. И, да – несомненно, это этот вонючий фикус, будь он проклят.

Всё, на что я теперь способен, глядя, как Вероника идет через мой двор на маршрутку – это вспомнить, что она перепивала всех нас вместе взятых. Остальное смыто, ка изображение с неугодной кинопленки в архиве госкино. Конечно же, к лучшему.

Всё к лучшему.

?

Log in