Previous Entry Share Next Entry
Статуя Будды
simon_chorni
Иногда бывает так: выходишь, чтобы ехать в мансарду на главном проспекте у заснеженного памятника, потому что чертова уйма работы, а ты размышляешь, долетели ли вообще коллеги в Гонконг, и как держать с ними связь по этой шайтанской азиатчине WeChat, а вместо этого внезапно садишься в противоположную маршрутку и катишь прочь и прочь от памятника, проспекта, мансарды, города через заснеженные дома с трубами и дымами, поля Агроуниверситета ("А чьи это земли? Маркиза, маркиза, маркиза Карабаса"), через сельские школы и церкви, переделанные из клубов, через разъезженный снег цвета кофейного мусса, который подавали нарезанным брусками в столовой в квартале от собора Св. Петра в Риге в 1991, через липкую и мокрую метель, через стук дворников на лобовом стекле, через жар печки у водителя, через белый шум радио ностальжи, и вдруг находишь себя на конечной остановке, что прямо на берегу залива, и чувствуешь, что дергаешь ручку запертого угасшего кафе, и увидев тропу через лед, идешь туда мимо заваленных снегом копеек и троек, воткнутых в сугроб пешней, брошенных коловоротов и любовно поставленных ящиков с дерматиновыми сидушками и махонькими прямоугольными окошками в вернем углу, мимо рыбаков, которые бросают кормить мелкой рыбой и без них сытого кота и спрашивают у тебя, ты что рыбачить приехал, и что-то говорят и хохочут морозно и румяно, но ты не разбираешь, потому что уши заткнуты Сэлинджером, Френни и Зуи, именно этот момент: «Юй-Жань ежедневно обращался к самому себе: "Учитель!" Потом сам себе отвечал: "Да, господин". Затем продолжал: "Протрезвись". Опять отвечал: "Да, господин". "И с этих пор,- продолжал он,- не давай никому ввести тебя в грех". "Да, господин, да, господин",- отвечал он», и ступаешь на лед, на самую тропу, ведущую через дальний очерет к противоположному берегу, и это странно, потому что пару лет назад ты тут купался, и всё было иное: и кафе работало, и не было тропы, и была вода и бабы в купальниках, а там где ты сейчас идешь, на этом самом месте, плавал на кразовской камере в позе изможденной телезвезды местный мальчик, но прежние земля и небо минули, и теперь тут твердь и тропа, и ты идешь по тающему снегу и льду и лед трещит под ногами, и вспоминаешь БГ: «Я иду по льду последней реки, оба берега одинаково далеки, те, кто знают о чем я, те навсегда одни», и теперь я знаю, о чем он, и вдруг, внезапно остановившись, ты не находишь ни земли, ни неба, ни воды, только очерет гостеприимно желтеет под ногами и всюду белое молчание, и ты понимаешь: ты внутри дзена, или дзен вокруг тебя, а ты просто яблочное семечко, персонаж Apple Seed, черная и не такая уж большая, как себя мнишь, косточка с промокшими ногами в хрустящей мякоти ослепительно белого яблока безмятежности, и ад кажется отступился, и отпустило сердце, а ты всё озираешься вокруг, как передознувшийся Пелевин, пока не находишь точку опоры: вон, на том берегу, кто-то построил статую Будды, думая, что строит снеговика, но не закончил, и Будде нужно приставить голову, и идешь дальше к дальнему берегу, по треску льда и разводьям в следах советских ОЗК, выходишь, словно из Иордана на берег, и творишь голову Будды, но снег не лепится, и голова воплощается как маленький белый неправильной формы комок снега, но что до того Будде, если всё пустота, а ты всё равно в сатори, невзирая на размокшие сапоги, и прилаживая голову, ты повторяешь приличествующее моменту, прочитанное у великого Санъюеэя Энтё в возрасте восьми лет в номере горонлыжной гостинице в Карпатах: «Нобобагябатэйбадзарадара сагяраниригусяя, татагятая, таниятаонсоропэй, бандарабати, богярэасярэйасяхарэй… Ничего не понять, словно бред иноземца. А тем временем — бо-он… — ударил четвертую стражу колокол в Уэно, эхом откликнулся пруд у холма Синобугаока, плеснула вода в источнике Мукогаока, и огромный темный мир погрузился в тишину, нарушаемую лишь шумом осеннего ветра среди холмов».

?

Log in