Previous Entry Share Next Entry
ОФЕЛИЯ
simon_chorni
Льда уже не было, лед за ночь весь ушел вниз по реке и вокруг была серая тяжелая вода. Не было даже волны, а так, какая-то рябь. Светило солнце, и Митрич, повернув к солнцу заросшее клочковатой бородой лицо, вспоминал лето. «На Кипр надо валить», - сказал себе Митрич. Катер тихо дрейфовал по течению в застывшем безветрии и почти буддистской безмятежности.

- А дай спички. – сказал старший матросу.

Тот протянул ему коробок не глядя, не отрывая глаз от мокрых досок палубы.

На борту катера сидел аквалангист и постукивал снятыми ластами по борту. Рядом лежали ободранные желтые баллоны, и солнце гасло на тусклых вентилях и черном гофре трубок.

- Чего вниз не идешь? – спросил аквалангиста старший, прикуривая, - Что, не насмотрелся?

- Та щас, - рассеянно ответил аквалангист и снова застучал ластами.

- А ну, не стучи, - сказал матрос, - Не пойму, что за звук.

Аквалангист перестал стучать, поднялся с борта и стал спускаться в нутро катера – туда, где уже грелся его товарищ.

- Не пойму, что за звук. Ты слышишь что-нибудь?

Они помолчали. Старший кинул окурок за борт и стал хлопать себя по карманам в поисках пачки.

- Ты слышишь какой-то звук? – опять спросил матрос.

- А как же ты заебал! – сказал старший и крикнул куда-то по направлению к носу катера:

- Митрич! Митрич, заводи шарманку!

Митрич недовольно нахмурился, не отворачивая лица от теплого солнца.

- Щас заведем… - себе под нос пробормотал он, не двигаясь, - Уже едем…

- Не пойму, откуда звук? – опять сказал матрос, - Ты слышишь? Вот послушай.

- Я не слышу ничего. Закрой ей лицо. Просто закрой ее.

- Эй, внизу, - крикнул старший, - клеенку принесите, кто там.

Они посидели молча. Откуда-то доносился едва различимый шорох.

Снизу поднялся переодетый в сухое аквалангист. Он нес оранжевую клеенку.

На! – сказал он матросу, протягивая клеенку. Потом посмотрел на то, что лежало на палубе, и сказал с сожалением:

- Красивая девка была. Драть и драть.

- Офелия. - сказал матрос, - Офелия, о нимфа. Помяни меня в своих молитвах.

- Что за Офелия? – подозрительно спросил старший, - Ты ее знал, что ли?

- Да нет, - сказал матрос, - долго объяснять.

- Так а при чем молитвы? Она что, с острова, с монастыря? У них там в монастырях у всех имена – ебанись. Серафима, Херувима, Офелия, Магнезия…

- Ну это у Гражданской Обороны такая песня была, - сказал аквалангист, любуясь белым и тонким, словно вырезанным из мрамора девичьим лицом, так и не накрытым оранжевой клеенкой. Клеенку держал в руках матрос, не отрывавший глаз от этого лица.

-…Вернее, не у Гражданской Обороны, а у Егора и Опизденевших, слышал, не? - продолжил аквалангист, и начал напевать: - Послушная Офелия плыла на восток, чудесный плен, гранитный восторг, лимонная тропинка в апельсиновый лес, невидимый лифт на…

- Да блядь же ж!, - заорал вдруг старший, - Тихо всем! Ты – вниз пошел! Ты, сука – накрой ей лицо я говорю, заебал! Митрич, падла, заводи мотор! На камни сносит, щас в остров ебанемся, я тебя щас положу там!

- Заораааал… - флегматично протянул Митрич, не двигаясь с места, - сказал же – щас…

Матрос дернулся, как выходящий из наркоза после операции, и деревянно подался вперед, расправляя, словно оранжевый парус, на несогнутых руках клеенку.

- Постой-ка, - сказал он наклоняясь над лежащей, - так это отсюда звук идет.

Он бросил клеенку на палубу, на дорожки воды, уже не стекавшей с вытащенного из реки девичьего тела в красном пуховике, встал над телом на колени и стал как-то по-собачьи поводить головой, прислушиваясь.

- Я ж говорю – звук какой-то… - лихорадочно бормотал он, - я ж слышу – звук... Я ж не шиз, йомайо. Если говорю – звук, значит звук…

Он поднял голову девушки и стащил с головы облепивший ее мокрый капюшон красного пуховика. Мокрые медные пряди, почти черные от воды, рассыпались по его рукам и на мгновение вспыхнули на солнце. Старший и аквалангист стояли неподвижно.

- Плеер… у нее плеер играет… - пробормотал матрос, - Нихуя себе, парни, плеер работает…
Он осторожно опустил ее голову на доски палубы и сел прямо на клеенку.

- У нее плеер играет, - как-то беспомощно глядя на них снизу вверх, сказал он.

Аквалангист повернулся и побрел в кубрик. Было слышно, как он бормочет, спускаясь по лестнице вниз: «Ну-ка посчитаем… трупного окоченения нет, это сколько ж часов, чего-то не пойму… ну-ка посчитаем, это сколько часов прошло… нет окоченения… Так, по порядку…»

Матрос, не вставая, протянул руку и вытащил из уха утопленницы наушник. Потом потянул за провод и вытащил второй. Ее голова, как у спящей, медленно перекатилась на бок. Теперь она словно слушала, не открывая глаз, что он будет делать. Тот шорох, что слышался ему последние полчаса, шел из наушников. Мужской голос что-то читал.

Старший тихо, как в спальне, полной спящих детей, повернулся и пошел на нос.

Матрос, глядя туда, где дальние поля за рекой сливались с небом, медленно приблизил оба мокрых наушника к уху. Откуда-то из толщи размокшего пуховика невредимый плеер исправно передавал по проводам в кусочки мокрой резины в его руке:

«…И тут она ухитрилась уместить на зеркале целое послание: Выше стропила, плотники! Входит жених, подобный Арею, выше самых высоких мужей. Будь счастлив, счастлив, счастлив со своей красавицей Мюриель. Это приказ. По рангу я всех вас выше…»

Взревели моторы, и присев на корму, катер, раздавая в стороны белые усы пены, быстро пошел поперек тяжелой серой реки за гранитный остров, к спасательной станции.

С острова по воде долетел первый раскатистый удар монастырского колокола.

?

Log in