зе лиллитупз
simon_chorni
https://www.youtube.com/watch?v=AYD5yGf_Dl4&feature=youtu.be

(no subject)
simon_chorni
Она словно собрана из
тульской холодной стали -
лязгающий затвор,
ни радости, ни печали.
Только лязгающий затвор.

Она выходит во  двор,
Она толкует с ветрами,
Повелевает летящими в небе
Кленовыми пятернями.
Бесшумно летящими в небе.

Стоя в ночном песке,
не шевеля руками
она управляет на том берегу
горящими  огоньками.
Фонарями на том берегу.

Пикачу
simon_chorni
Я захожу в «Макдональдс», мне навстречу идет пацанчик лет одиннадцати. Он в хорошем костюме адидас. На шее у него, на сине-желтой ленточке – золотая медаль. Когда я  уже расплачиваюсь и ищу место, куда приткнуться с идиотским подносом, я вижу, что таких пацанов в маке сидит одновременно человек десять. И у каждого золотая медаль. И у каждого – сияющая мама. И У некоторых гордые папы. И еще есть немного бабушек и даже тренер.

По ходу дела выясняется что это – наша сборная по дзюдо. Юношеская такая. И что они с соревнований. И что они победили, то есть завязали в  узел таких же мальчишек из других городов, и теперь они празднуют это дело в маке хеппи-милами.

Золотая медаль по дзюдо – это значит, что ты очень стойкий, сильный, выносливый, не боишься боли и трудностей, и можешь, при счастливом стечении обстоятельств, положить даже не сильно трезвого взрослого. Золотая медаль – это значит, что ты уже вырос. Что ты не мамин мальчик, мама подумает об этом позже, ночью. И немного поплачет, чувствуя, что сегодня у нее исчезла часть сердца и теперь там пустота. Это значит  что ты – боец.

И вот такой пшеничноволосый боец с бритым затылком проходит мимо шкафа с игрушками в Макдональдсе и вдруг…

Он замирает…

- Пикачу! –зачарованно шепчет он, и кажется, что сейчас он просочится через стекло, отражающее его золотую медаль, - Пикачу!

В витрине и правда сидит очень довольный собой маленький желтенький Пикачу с румянцем во всю щеку и смеющимися глазками-бусинками.

Чемпион оборачивается к своим и кричит:

-Пикачу! Пикачуууу! Здесь Пикачу!

Моментально чемпионы по дзюдо оказываются возле витрины с Пикачу, и чуть ли не расплющивают об нее носы.

- Вот это да! Какой он классный! – обмениваются впечатлениями бойцы в спортивных костюмах, - Крутоооой!
- Пикачу! Пикачу! Пикачу! – заводит пшеничноголовый. Остальные подхватывают. Через секунду стекла в макдональдсе звенят от десятка детских голосов, скандирующих:
-Пи-ка-чу! Пи-ка-чу! Пи-ка-Чу!
Дети, которые не чемпионы, и не бойцы, а просто так, с родителями, открыв рты, наблюдают за этим. Растаявшее мороженое стекает по их пальцам.
Сентябрь 2016

Кактус
simon_chorni
- Ты не господь Бог. Ты не можешь решать, кому жить, а кому нет.

Эти слова я  услышал, подходя к подъезду. Они донеслись из кустов. Я заглянул в кусты и увидел соседского мальчишку, намеревавшегося проткнуть палкой здоровенную гусеницу. Перед ним на корточках сидел Кактус. Он почему-то был трезв. Мальчишка и ухом не повел, но упрямо нахмурился. Кактус взял с земли гусеницу и забросил ее в подвальное окно.

- Не убивай никого, - сказал Кактус, выбираясь из палисадника. Он взглянул не на мальчишку, а на ларек в  конце двора и добавил:

 - Потом будешь жалеть.

Кактусу можно было верить. Как-то ночью, месяца через полтора после его дембеля, я проснулся среди ночи от тоскливого собачьего воя. Я оделся и пошел по подъезду. Вой раздавался из-за кактусовой двери. «Собаку завел, сука», - подумал я. Я был так зол на Кактуса, на собаку, на то, что проснется Никита, на то, как сильно он испугается, на то, что в подъезде еще на проблему больше, что решил не звонить, а просто ударил ногой по двери, чуть пониже замка. Я чуть не влетел в квартиру: дверь вообще не была закрыта.

Я зашел на кухню. Собаки не было. Не было этой старой, контуженной овчарки, с перебитой задней лапой и обвисшей мордой, овчарки, вывезенной из зоны АТО, которую я так хорошо себе представил, стоя перед Кактуса дверью.

Выл Кактус. Он сидел за кухонным столом, над его головой горела лампочка без абажура. Перед ним на пустынном белом столе стояла бутылка катанки и бутылка оранджа ярко-желтого цвета. Еще на столе стояли пустые граненые стопки.

Я пододвинул ногой табуретку, сел и стал смотреть на Кактуса. Он перестал выть, посмотрел на меня, пробормотал: «Ну, это нормально!», взял пустую стопку, дунул в нее и налил мне катанки, пролив на стол примерно столько же, сколько попало в рюмку.

- Не чокаясь! –провозгласил он и опрокинул голову вместе с рюмкой. Он помотал головой, аккуратно поставил стопку на стол и снова посмотрел на меня.

- Что ты воешь, Кактус? – спросил я.

- Баба не пришла, – просто ответил он и ударил кулаком по стопке. Мелкие осколки разлетелись по всей кухне, а Кактус вытянул худую небритую шею с острым кадыком и снова завыл.

Я ударил снизу по столу ногой. Стопки горестно звякнули. Бутылка опрокинулась и покатилась, разливая водку.

- Кактус, не вой. – сказал я, - А то я тебя здесь положу.

Он посмотрел на меня удивительно трезвыми синими глазами и неожиданно спокойно сказал:

- Положи меня. Положи. Я счас волыну принесу.

Такого оборота я  не ждал. Чтобы выиграть время, я взял пустую чашку, вылил в нее остатки водки и пододвинул Кактусу:
- Не будешь выть, не положу. Давай, Кактус, выпьем.

Он пожал плечами, выпил водку, и потом долго пил газировку, гулко глотая.

- Кактус, иди спать. – сказал я, вставая, - И дверь запри.

-Знаешь чего, - сказал вдруг Кактус абсолютно трезвым голосом, - вот присядь. Слушай, что было. У нас там один дед был, нам хавчик носил на позицию. Несколько раз. Кастрюли всякие, банки. И как уходит, так нас градами и накрывает. Каждый раз. Каждый, сука, раз, - он замолк и посмотрел в чашку, - у тебя такое было?

-Не было у меня такого,  Кактус.

-А бабло у тебя есть?

- Нет у меня ничего, Кактус. Кочумай.

- Каждый – сука – раз, – повторил Кактус, - Понял? Наводчик. Ну в крайний раз как он пожрать принес, мы это всё под бемпешку поставили, а я взял автомат и с ним пошел назад. Как от позиции отошли, я его и вальнул.

Кактус помолчал.

- Рожок в него выпустил, - он посмотрел на меня, ожидая реакции. Я молчал.

- Голова у него лопнула, - продолжал он, - Ну в смысле раскололась. Хуяк! Хуяк! Он замолчал и повозил пустой чашкой по столу, - Нда.

Я молчал.

- Но хуйня в другом, - сказал Кактус и положил голову на стол, - хуйня, сосед, в том, что это не он наводил. Это капитан один из штаба наводил. Нам потом рассказали. Он теперь на Широком Лане служит. Ну да хуй с ним.

Кактус закрыл глаза и прошептал:
- Хуй с ним…

Я вышел на темную площадку, тихо прикрыв дверь. Спустился во двор. Сел на песочницу. Покурил. Потом покурил снова.

С тех пор прошло полгода. Кактус больше не выл, ему было не до того: он стал завсегдатаем наливайки в конце нашего двора. Я редко встречал его. Пару раз он спал на скамейке у подъезда. И один раз – возился с гусеницей.

Наступило бабье лето. В воскресенье я вышел на балкон за пилой. На Кактуса балконе происходила возня: Кактус висел на бельевой веревке, завязанной вокруг водопроводной три-четверти-трубы, из которых у него был собран каркас балкона. Полицейский в черной бейсболке держал Кактуса за ноги. Небольшое движение – и они вдвоем отлично бы кувыркнулись с балкона вниз. Второй полицейский кухонным ножом перепиливал веревку. Нож был тупой и веревка никак не обрезалась. Всё вокруг них было залито фантастически теплым и ласковым последним осенним солнцем. Я отвернулся и вышел с балкона. Потом аккуратно и методично затянул до упора одну за за другой все три ручки на балконной двери. Мне что-то мешало. Оказывается, всё это время я держал в руке пилу.

Кактуса отдали довольно быстро. Его поставили на табуретках под уже начинающими облетать тополями, на желтые листья. Он лежал в самом дешевом гробу. У подъезда на скамейке в рядок сидели коты, которых он кормил после дембеля. Солнце, несказанное солнце осени, как мамина рука гладило его по ввалившейся синей небритой щеке. Его лицо разгладилось и был почти спокойным. Пришли алкоголики из наливайки, соседи, пару его одноклассников и бывшая жена с удивительно быстро выросшим и вытянувшимся сыном. Сын был в черной вельветовой рубашке, слишком жаркой для такого солнечного дня. Он старался вести себя, как взрослый. Белобрысый, как одуванчик.

Я сел рядом с котами на скамейку. Я вспомнил, как Кактус ездил на оглушительно трескучей Яве – мне было пять; как отбил меня от гопников на раене – мне было восемь; как нес гроб моего деда – мне было одиннадцать; как вел по ступеням подъезда высохшую и невесомую маму, тогда уже смертельно больную – мне было тринадцать; как я стрелял у него сигареты – мне было пятнадцать; как он дотащил меня домой по лестницам после дня студента – мне было восемнадцать. Больше вспомнить было нечего.

Подошли люди и попросили нести гроб. Так я  попал на кладбище. Когда Кактуса опускали, полотенце сорвалось и гроб гулко ударился о дно могилы. Бывшая жена покачнулась и стала терять сознание. Я бросил в могилу горсть желтой глины, - говорят, это нужно, чтобы не бояться покойника.

Я поспешно ушел. Я пробирался в сухом бурьяне между могил, а в голове стучало: «Ты - не господь Бог. Ты не можешь решать. Ты - не господь Бог. Ты не можешь решать. Ты - не господь Бог…»




 

Кипр
simon_chorni
…и говорит мне:

Когда отступится ад,
Улетим зимовать на Кипр,
На виллу, где  брошенный  сад,
Где закат, тишина, и пр.

Знаешь, в район Никозии.

Или Протараса, где
Из красной глины поля,
Где в бирюзовой воде
Чудится в небе земля.

Что скажешь?

Прощай, больной чернозем.
И все, кого ты вобрал.
Без багажа войдем
В самолет из летящих зеркал.

Покинем нелепый сон.

Прощай, осенняя дрожь.
Будем лишь мы с тобой.
Днем – фиолетовый дождь.
Ночью – белый прибой.

Кажется, в  этом есть смысл.

Натопим на вилле очаг,
Чтоб не одеваясь, ходить.
Жизнь переложим так,
Чтоб не скрываясь жить.

Спать, не укрываясь.

Купим лодку, чтоб ставить сети.
Эй, как жили мы до сих пор?
На все вопросы ответит
Постукивающий мотор.
 

(no subject)
simon_chorni

Это Игорь,
Ольга проснись,
выйди в онлайн.
Меня уводит
конвой,
со мной
лишь собачий лай.

Этот Искоростень,
как письмо от меня,
прочти.
Когда дочитаешь,
сожги его в пепел
и пепел сожги.

Ольга, не вижу тебя
в этом длящемся сне.
Жги, мое ладо,
я хочу лечь
в этот тлеющий снег.

Небо наполни
криком пылающих птиц.
Пусть меж небом,
землей и огнем
не будет границ.

Найди мое тело,
поцелуй
в ледяной лоб.
Уходя от древлян, обернись.
Превратись
в соляной столп.


(no subject)
simon_chorni
N. N.
.
Мне снова приснились эти белые птицы под небом, небом,беззакатное алое солнце в ее волосах, горящих невыносимо для взгляда,будто бы телефонная медь.
.
мне снились зерна, с ее ладоней летящие птицам, мимо, рассыпаной ртутью, на твердь, призрачную как сон, но все-таки твердь.
.
Я помню немногое - мокнущий город, волны вздувшейся серой реки, кажется, пляж и желтые тополя, еще - винный грузинский погреб, мглистые фонари, назначенный к сносу квартал.
.
Но мне снится не это, а странные птицы под небом, и наше молчание, подобное голосу Левитана, наше молчание, затопившее автовокзал.
.

фильмоскоп
simon_chorni


Если вам о чем-то говорит первое из этих фото, то вы стары. Вы суперстары, так же как и я. Не ручаюсь, что ваше детство было освещено пучком света из этого аппарата, поэтому познакомлю вас с этим малышом: это - диапроектор "Экран".


И это - целый пласт детства, и таинство, и священнодействие, и ритуал. Если вы были малы в восьмидесятых, то вам должно быть знакомо это: вы дожидались вечера, когда мама приходила с работы, вся пахнущая морозом, снегом, темнотой и замшевыми сапожками на манке, на гвоздики в стене вешалась простыня, и снимали круглую крышечку с круглой коробочки с пленкой, я до сих пор помню звук этой алюминиевой крышки - бррррум, когда она падала на стол, и заряжали рулон 35-мм кинопленки, известной вам под самым чарующим названием - диафильм - в кассету, и включали бешеной мощности кинопроекционную лампу (мощность 100 ватт, световой поток -100 люмен) под черной решеткой в недрах аппарата, и гасили свет, и самые волшебные в вашей 3-4 летней жизни картинки с белым текстом внизу, который вы не могли прочесть, плавно ехали вверх, под голос мамы, читающей вам с экрана, под запах раскаленного железа, раскаленного целлулоида, раскаленной фотоэмульсии. И не было в вашем счастливом мире места уютнее, как в этой темноте, рядом с мамой, в волнах тепла, исходившего от аппарата, а на улице мело, и мело, и мело, а перед вами через экран был распахнут целый мир.

Я купил этого отважного малыша только что.  Он путешествовал сквозь время и менял страны, не сдвинувшись с места на складе НЗ гибнущего оборонного предприятия. Продавец, скромный и добрый советский инженер с мягким рукопожатием хотел за него 120 грн. Но когда я  увидел, что аппарат никогда не включали, и даже не вынимали из коробки, увидел запасную кинопроекционную лампу, выпуск которых прекратили в 1991, и за которую барыги ломают сегодня по 300 гривен, увидел несколько диафильмов, заботливо уложенных в новый, чтоб не ударить в грязь лицом, пакет – я сказал: «За всё это 120 – это несправедливая цена». Увидев, что продавец сейчас поспешно согласится на сто, я неловко и торопливо выложил на стол три бумажки по пятьдесят.

Теперь я собираюсь уговорить @хелга логуш устроить в баре «Квартиры» маленький такой, как у нас заведено, ночной показ диафильмов, 10 из которых уже едут из каких-то запредельных ебеней от, без сомнения, советской интеллигентской семьи. Если она согласится, то мы славно напьемся под довольно обширную программу:

«20 лет под кроватью», «Бабушка воюет с разбойниками», «Как я спас Магеллана», «Лесной отец и лесная мать. Приключения доисторического мальчика», «Лодочный мотор», «Фет-Фрумос, сын охотника в царстве змея», «Он живой и светится», «Почта», «Чудесное путешествие Нильса», «Шапка полная дэвов».

Да, это странная покупка, я знаю. К нему нет ламп, он пожароопасный, одного взгляда в объектив достаточно чтобы ослепнуть надолго, его вилка не влазит в евророзетку. Он – из времени, которое нам так назойливо предлагают стереть, стерев попутно с ним часть основного кода.

Но.

Понимаете, есть одно «но». Голос мамы, и снег, летящий за окнами, и запах мороза и замшевых сапожек на манке.





104 по Фаренгейту
simon_chorni
104 по Фаренгейту

Глубокой и темной ночью, такой глубокой, что на раёне нигде не было слышно криков пьяных, а под магазинами не было ни одного дембеля АТО, стреляющего мелочь и сигареты, я вышел из подъезда и пошел сквозь амброзию хрущовочьего двора в АТБ, и вьетнамки издавали призрачный и стремный звук, отражавшийся от грязного асфальта, грязных стен и грязного неба.

Я теперь не вспомню, за чем я шел, вероятно, за 0,5 RedBull, в который я мешаю две ложки растворимого кофе,  и ментоловыми More, которые я курю, оторвав фильтр – всё затем, чтобы запить и закурить пятерчатку, и заснуть, пока тупая боль в затылке не вернулась, но выходя из магазина, я натолкнулся на воплощенную тьму: не успел я  зайти за угол, как из темноты на прямо на меня вышел сам собой тренировочный костюм, а там, где должна быть голова, тускло мерцали три блика, расположенные пирамидой: два внизу и один вверху. Пока я на ходу размышлял, пырануть ли ангела смерти, наконец пришедшего за мной, в средоточие пирамиды похожим на пику ключом от гаражного замка,  глаза привыкли к темноте и  я увидел, что это просто негр идет на меня: беспросветный, как крымская ночь или как жопа негра, он был черен, как порноактер, черен, как окружавшая меня духота, в которой вязли завывания и постукивания включенных на всю ночь кондиционеров.

Два блика пониже это были просто белки глаз негра, они сверкали в кромешной тьме, и я  не без удовольствия вспомнил пассаж из Ремарка о неграх, которые были отличными разведчиками: их не было видно в темноте, если бы не одно но: они так заядло курили, что немецкому снайперу было достаточно просто стрелять по красному огоньку. В моем случае было бы достаточно бить между желтыми фосфоресцирующими овалами.

Обо всем этом я  подумал в сотые доли секунды, мы поравнялись, банка RedBull вырвалась у меня из рук, удалилась об асфальт и сама собой подпрыгнула и обдала негра фонтаном бежевой пены. Тут же я вспомнил свадьбу одноклассника, когда бутылка шампанского, которую я открывал в  качестве свидетеля, вырвалась у меня из рук, ракетой пролетела через всю комнату параллельно полу, перекувыркнулась, обдав отца невесты с ног до головы, отца, настолько кроткого  и забитого, что он даже не попытался ни пискнуть, ни переодеться,  а покорно ходил и дальше в мокром, а бутылка, как и положено хорошему снаряду, тяжко разорвалась на некоторой высоте над полом, и хищно загнутым зеленым осколком невесте пропороло фату, и присутствующая бабушка-богомолица прошамкала, что плохой знак, и будущее показало, что она не ошиблась, и еще как, а  я снова вспомнил, но другое: моя тетка, отправляясь с советской делегацией на похороны Индиры Ганди, похороны, состоявшие из дикого сожжения дочери Индии на высоченном костре, жар от которого распространился на двадцать метров, похороны, состоявшие из полета на вертолете над Гималаями, чтобы развеять пепел, похороны, (и об этом не писали советские газеты, но рассказала мне тетка, которую эта сцена преследовала по ночам на протяжении двадцати лет) на которых Раджив Ганди перед тем, как поджечь костер, пробил мертвой матери череп молотком на длинной ручке, чтобы выпустить из трупа душу, но я не об этом, тетка, когда летела на эти похороны, везла в  багаже пустые бутылки из-под советского шампанского: планируя после похорон попасть в Калькутту, Бомбей и Мадрас, она собиралась выгодно сбыть стеклотару тамошним огранщикам драгоценных камней, которые успешно выдавали стекло от шампанских бутылок СССР за изумруды: ни одна страна мира не выпускала бутылки с такой неимоверной толщиной стенки и цветом стекла, наиболее точно бившим в оттенок изумруда. Естественно, сделка состоялась, и тетка ввезла в СССР тюк купленных на том же базаре мохеровых шарфов, которые, при определенной сноровке, сменяла на не сильно ударенные жигули-шестерку. Это единственный на моей памяти случай, когда шесть пустых бутылок сменяли на машину. Я успел тогда, двадцать лет назад, подумать об  этом всём, пока летела бутылка.

Теперь же я стоял в темноте, и у меня была проблема:  негра окатило знатно. Я почувствовал тошноту от того, что надо что-то предпринимать, говорить, делать. Самым легким было, кажется, просто молча убить его и сбросить труп в ближайшее к нам подвальное окно мастерской ЖЭКа.

- Sorry, dude, - автоматически на английском проговорил я, не отрывая глаз от вращающейся, как шутиха, на асфальте банки и чувствуя досаду, - I do apologize.

- Neve’maand,- гортанно проговорила чернота.

- Do you speak English? – удивился я.

- An’ yu? – парировал он.

Я поднял на него глаза, и наконец рассмотрел, что же было третьим бликом, мерцавшим в темноте. Это была немалая, и блестевшая, как ртуть, ментовская кокарда. Она была прицеплена на кожаную каскетку с меховыми отворотами, такие выдавали когда-то ГАИшникам. Такая дебильная каскетка, по типу тех, что носили жандармы в фильмах с Луи Дюфинесом, только из черной кожи. Что и говорить, у негра гаишная шапка была надраена кремом для обуви Salamander – это запах я  различаю из миллиона других, и на солнце, наверняка, горела как пожар.

Look, man, - сказал я, - Your hat… It isn’t too good to wear it here.

-          Вай? – спросил негр совершенно по-русски.

See, it’s a hat of гаишник, it's the uniform of road police.

Ок, - ответил он, - it’s na preblam. It’s cul. Its coppar pleit, and sheiny leazer, and fure, and  ol of zis shet is vory cul. I am a prenc of a Nomibien traib, nea Kakoland, wer’ u zer? And it’s a het abaut my roeal statuse and all of zis shit, gotit?

Прорываясь сквозь припев Велвет Андеграунда «шайн, шайн, шайн, шайни шайни ледер», заигравший в голове на словах негра «shiny leather», я вспомнил, как мой одноклассник, сын большого милицейского чина, зимой одиннадцатого класса выбежал в ларек на проспект, схватив с полки первую попавшуюся шапку, и это оказалась отцовская милицейская шапка, и прямо на проспекте, в пяти метрах от подъезда и в  десяти от ларька, его прямо сходу сначала избили, а потом закинули в луноход и закрыли на всю ночь в обезьянник, а на следующий день, прямо на третьем уроке, все мы не без восторга узнали из единственного в классе сотового телефона его брата, из звонка от самого папы, что недоразумение улажено и вся дежурившая в ту ночь смена полетела из РОВД нахер и навсегда. Мы, 16-летние, уже тогда обожали подобные истории, а урок алгебры был сорван, и все уроки на этаже тоже: мы устроили триумфальное шествие по школе, сильно смахивавшее на марш чернорубашечников на Рим. Зная подоплеку, делу решили ход не давать и родителей не вызывать: директриса, старший сын которой не без успеха трубил пятерик, сочла наше ликование обоснованным.

- Look, pal, - сказал я, - it's a hat of ГАИ. You can be beaten hard, if somebody is unhappy to see you wearing it.

- Bullshit, - отвечал он, - ГАИ is dizmiss’t lon’ ego. Nau her’ serv and pr’tekt moja nova policija. So nevamand the ballok.

- Ок, - сказал я, вспомнив виденное намедни утром: пьяная хорь на раёне, тыкая в полицейского, говорила корешу: «Прикинь, мусора доебались из-за баночки пива». Кореш дипломатично промолчал, а полицейский залепетал: «Секундочку, мы же с вами договорились…», это было таким убогим зрелищем, что я не стал слушать, о чем договорился полицейский с ханыгой и ускорил шаг.

- But isn’t it too hot? – спросил я.

- Mabe ye, mabe now,– беспечно отвечал он, - bat it’s laxshry. I’ll breen’ it to my faza as a gift. He will du appresiat it.

- I see, - сказал я, -Sorry again for the fucked RedBull.

- Ок, - ответил он, и, выйдя под фонари начал подниматься по ступеням крыльца АТБ. Я не ошибся: надраенная ментовская кожа горела на его черной голове, непонятно где переходящей в черную шапку, как огонь. И даже меховая оторочка была как-то к месту на этой намибийской шапке мономаха. Трезубец на кокарде прощально вспыхнул и негр скрылся в чреве продуктового магазина.  Доставая сигарету из пачки, я ощутил, что боль, тупая, как раздробленная затылочная кость, ушла. Придя домой, я измерил температуру единственным воспоминанием о моей  беспечальной жизни в Цинциннати – американским армейским ртутным градусником, подарком запойного Билла из Коммьюнити-центр, где он возглавлял местную ячейку ветеранов Вьетнама. Градусник  показал 104 по Фаренгейту, или сорок по Цельсию. Столько же показывал и залепленный паутиной градусник за кухонным окном. "Будьте  мужественны, Ридли. Божьей милостью мы зажжём сегодня в Англии такую свечу, которую, я верю, им не погасить никогда" – теряя сознание, успел подумать я.



Август 2016
 

PDF каталога Станислава Полонского
simon_chorni
http://www.ex.ua/940943255358

?

Log in